Со дня ухода последнего из первых прошло три года.
Не так давно мы, авторы этой книги, Янкель и Пантелеев, были на вечере
в одном из заводских клубов. Там шла какая-то современная пьеса. После
последнего акта, когда зрители собирались уже расходиться, на авансцену
вышел невысокого роста человек с зачесанными назад волосами, в черной
рабочей блузе, с красным значком на груди.
- Товарищи! - сказал он. - Прошу вас остаться на местах. Предлагаю
устроить диспут по спектаклю.
Сначала мы не обратили на человека в блузе внимания, услыхав же голос и
взглянув, узнали Японца. После диспута пробрались за кулисы, отыскали его.
Он вырос за три года не больше чем на полдюйма, но возмужал и приобрел
какую-то артистическую осанку.
- Япончик! - окликнули мы его. - Ты что здесь делаешь?
Встретив нас радостно, он долго не отвечал на вопрос, шмыгал носом,
хлопал нас по плечам, потом сказал:
- Выступаю в роли помощника режиссера. Кончаю Институт сценических
искусств. А это - практика.
Кроме того, Японец служит завклубом в одном из отделений ленинградской
милиции, ведет работу по культпросвету.
От Японца мы узнали и о судьбах Пыльникова и Финкельштейна. Саша
Пыльников, некогда ненавидевший халдеев и все к халдеям относящееся, сейчас
сам почти халдей. Кончает Педагогический институт и уже практикуется в
преподавательской работе.
Поэт Финкельштейн - Кобчик - учится в Техникуме речи, тоже на последнем
курсе.
Купца мы встретили на улице. Он налетел на нас, огромный, возмужалый до
неузнаваемости, одетый в длинную серую шинель, в новенький синий шлем и в
сапоги со шпорами. На левом рукаве его красовались какие-то геометрические
фигуры - не то квадраты, не то ромбы. Он - уже краском, красный офицер.
На улице же встретили мы и Воробья. Он бежал маленьким воробышком по
мостовой, обегая тротуар и прохожих, сжимая под мышкой портфель.
- Воробей! - крикнули мы.
Он был рад видеть нас, но заявил, что очень спешит, и, пообещав зайти,
побежал. День спустя он зашел к нам и рассказал о себе и о некоторых других
шкидцах.
Работает он в типографии вместе с Кубышкой, Мамочкой, Горбушкой и
Адмиралом. Все они комсомольцы и все активисты, сам же Воробей - секретарь
коллектива. От Воробья же мы узнали о Голом барине и Гужбане. Голенький
работает на "Красном треугольнике", Гужбан - на "Большевике".
И совсем уж недавно, совсем на днях, в нашу комнату ввалился огромный
человек в непромокаемом пальто и высоких охотничьих сапогах. Лицо его,
достаточно обросшее щетиной усов и бороды, показалось нам тем не менее
знакомым.
- Цыган?! - вскричали мы.
- Он самый, сволочи, - ответил человек, и уже по построению этой фразы мы убедились, что перед нами действительно Цыган.
Он - агроном, приехал из совхоза, где работает уже больше года, в Питер
по командировке. Ночевать он остался у нас.
Вечером, перед сном, мы сидели у открытого окна, говорили вполголоса,
вспоминали Шкиду. Осенние сумерки. сырые и бледные, лезли в окно. В окно
было видно, как на заднем дворе маленький парнишка гонял железный обруч, за
забором слышалось пение "Буденного" и смех.
- А где теперь Бессовестный и Бык?
- Они еще в техникуме. В последнем классе.
- Изменились?
- Не узнаете!
Цыган минуту помолчал, смотря на нас, потом улыбнулся.
- И вы изменились. Ой, как изменились! Особенно Янкель. На "Янкеля" уж совсем и не похож.
- А Ленька на Пантелеева похож?
Цыган засмеялся.
- Шкида хоть кого изменит.
Потом прикурил погасшую цигарку махры, пустил синее облако за окно в
густые уже сумерки...
- Помните? - сказал он и, наклонив голову, вполголоса запел:
Путь наш длинен и суров,
Много предстоит трудов,
Чтобы выйти в люди.
